Отправление в паломничество
Когда мы приближались к Афону по морю, первым делом изменился не ландшафт, а время. Берег постепенно отступал от суетливого ритма повседневной жизни. Монастыри, расположенные между лесом и морем, больше походили на знаки другого ритма, чем на здания. Время на моем мобильном телефоне все еще было с нами, и сообщения все еще приходили время от времени, но власть этой магнитной машины начала ослабевать. С самого начала путешествия я чувствовал, как Святая Гора ослабляет давление, которое оказывают на нас наши мирские привычки. Да, мы вошли в новый опыт восприятия времени.
Мы достигли Ватопеда 11 сентября, Ксенофонта 12 сентября и Симонопетра 13 сентября. Каждый из этих трех дней открывал разные двери. В Ватопеде изменилось значение времени; в Ксенофонте — значение лица и тела; а в Симонопетре — значение камня и памяти. Сначала я увидел, что часы можно обратить к Богу. Во-вторых, там, где нет зеркал, лицо человека — это лицо его брата. И в-третьих, монастырь стоит не только благодаря своим стенам, но и благодаря верности, которая восстанавливает его после каждого бедствия.
Было бы неполно описывать Афон исключительно как архитектурное наследие или необыкновенное место. Это была не туристическая поездка и не обычное путешествие, предпринятое из религиозного рвения. Здесь всё видимое связано с невидимым. Колокол делает больше, чем просто объявляет час: он призывает нас к молитве. Трапеза делает больше, чем просто утоляет голод: она дисциплинирует аппетит. Костница делает больше, чем просто напоминает о смерти: она испытывает нашу веру в воскресение. Библиотека делает больше, чем просто хранит книги: она сохраняет время, прожитое в богослужении. А пещера — это больше, чем просто углубление в скале: иногда это утроба, из которой рождается целое братство.
Праздники, которым посвящены три монастыря, также прослеживали невидимую карту этого путешествия. Ватопед посвящен Благовещению Богородице, Ксенофонт — святому Георгию Победоносному, а Симонопетра — Рождеству Христову. Благовещение рассказывает о Боге, входящем в человеческое время; святой Георгий — о верности перед лицом смерти; и Рождество, когда Вечный входит в пределы пещеры. Позже я понял, что образы часов, костей и камней, которые я встречал во время визита, сами собой собрались вокруг этих трех праздников. Поэтому это скорее дневник паломничества, чем статья о путешествии. Я старался отделить историческую информацию от личных воспоминаний и рассказать о чудесах, повествуемых в монашеской традиции, как о памяти верующей общины, а не как о документальной истории. Ибо на Святой Горе истина хранится не только в архивах, но и в телах молящихся, повторяющихся гимнах, улыбке монаха и святой реликвии, которую целовали веками.
Ватопед. Благовещение. Вступление во время.
Когда же настала полнота времени, Бог послал Сына Своего.
Галатам 4:4
Камень, посвященный Благовещению.
При входе в Ватопед первое впечатление было не столько его размер, сколько его многослойность. Его каменные стены, дворы, башни и часовни несли в себе голос другого столетия. Основанный примерно в 972–985 годах и занимавший важное место в иерархии Афона, монастырь нес на себе бремя не только своего возраста, но и памяти о богослужении, накопленной за столетия. Его главный храм, кафоликон, был посвящен Благовещению Богородице. Многочисленные часовни вокруг него делали этот великий комплекс не просто одним местом: они образовывали сеть молитв, простирающуюся на протяжении всего дня и времен года.
Глядя на часовую башню во дворе, я заметил рядом с часами металлическую фигуру. Издалека её одежда напоминала одежду янычара, словно солдат стоял на страже времени. Однако здесь наблюдение не следует путать с историческим фактом. В описании монастыря фигура не идентифицируется как конкретный янычар или историческая личность. Это механические часы, датируемые примерно XVII веком, описанные в более старых источниках как металлическая фигура араба, которая когда-то механически ударяла в маленький колокольчик. Этот солдат, напоминание о смерти, стоял там, чтобы возвестить, что смерть приближается с каждым часом. Когда я спросил австралийского монаха, который нас обслуживал и так подробно показал нам монастырь, он подтвердил эту интерпретацию. Вот почему, сказал он, фигура всё ещё там и не была убрана. Механические часы больше не работают, но меч на их поясе достаточно, чтобы напомнить нам о смерти.
Тишина солнечных часов
Рядом с механическими часами солнечные часы преподносили ещё один урок. Они говорили через шестерни, молоток и звук металла. Другой работал только с тенью. Длина тени менялась, и линии на камне приобретали смысл в свете. Человеческая мера ничего не могла сказать, если она не была связана с более широким ритмом творения. Солнце измеряло не только время; оно также учило послушанию и порядку.
Этот порядок заставил меня задуматься о том, что разница между временем Божьим и человеческим временем — это не вопрос двух часовых поясов. Разница заключается в том, кому принадлежат наши часы. Одни и те же шестьдесят минут могут стать временем тревоги в городе и покаяния здесь. Одна и та же ночь может быть продолжением развлечений на улице и местом бдительности внутри. Я подумал об этом: технологии экономят нам так много времени. Задача, на выполнение которой раньше уходили дни, может быть выполнена на компьютере за два дня и немедленно распечатана. Нам не нужно писать письмо; мы можем отправить сообщение на другой конец света за тридцать секунд. И это даже не говоря о авиаперелетах. Так как же мы используем все сэкономленное время? Вопрос не в том, сколько у нас времени, а в том, на что мы его тратим. Монастырские часы не дали нам больше времени; они дали времени направление.
Сдержанность и благодарение за столом
Я наиболее отчетливо почувствовал это чувство направления в трапезной. После молитвы и благословения все заняли свои места, и началась трапеза; тишина стала почти такой же заметной, как и сама еда. В комнате раздавался голос чтеца, а шелест ложек и тарелок отступал на задний план. Прием пищи здесь не был поводом для затягивания разговоров или приумножения гастрономических удовольствий. Тело получало то, что ему было нужно, а ум питался словами, которые читались.
Трапеза закончилась раньше, чем я ожидал. По сигналу все встали одновременно. Тот, кто ел медленно, не мог оставаться наедине со своей тарелкой, как это было бы в повседневной жизни; он должен был следовать общему ритму за столом. Эта небольшая деталь ясно показывала разницу между современной потребительской культурой и монашеской жизнью. За пределами монастыря еда все больше окружена образами, выбором и развлечениями. Здесь же дар еды принимался, не становясь центром внимания. Стол выражал благодарность, а не враждебность к удовольствиям. Ограничение аппетита здесь возвращает тело на службу человеку, вместо того чтобы оставлять его объектом рынка и мимолетных желаний. Сдержанность, которую я увидел за столом, дала мне практическое понимание свободы: прежде чем мы сможем выбирать все, что хотим, мы должны научиться быть хозяевами своих желаний.
Святые мощи и похожие лица
Значение Ватопеда заключается не только в его внушительных зданиях. Согласно монастырской традиции, в нем хранится часть Святого Пояса Пресвятой Богородицы, фрагмент Истинного Креста, тростник, связанный со Страстями Христовыми, святые головы святого Григория Богослова и святого Иоанна Златоуста, а также мощи многих других святых. Молитва перед мощами в Ватопеде дала первоначальный ответ на вопрос, с которым я вскоре столкнулся в костнице Ксенофонта: тело смертно, но не незначительно; оно возвращается в землю, но не стирается из памяти Божьей. Мне было жаль, что я не мог фотографировать, пока молился и почитал святые мощи. Поэтому я долго рассматривал фотографию в музее Ватопеди, на которой изображена община монахов в день 1928 года, когда мощи были вынесены наружу. Некоторые лица на фотографии вполне могли принадлежать монахам, которых я только что видел во дворе.
Это сходство не означало утрату индивидуальности на Святой Горе; оно отражало общее направление. В городе мы постоянно меняем прическу, одежду и внешность, чтобы отличать свои лица от лиц других. Здесь же люди разных национальностей и темпераментов стремятся к одной и той же цели, и их внешние обличья постепенно начинают напоминать друг друга. Каждое лицо остается уникальным, но ему больше не нужно заявлять о себе. Уходя из Ватопеда, я держал в уме вопрос: действительно ли более частое рассматривание своего отражения помогает нам лучше узнать себя, или же мы иногда приближаемся к человеку, скрывающемуся за лицом, когда перестаем смотреть?
Ксенофонт. Невидимые лица в зеркале и зеркало костей
Люди смотрят на внешность, а Господь смотрит на сердце
Первая книга Царств 16:7
В тени святого Георгия
Ксенофонтский монастырь посвящен святому Георгию Победоносцу. Его имя носят как старый, так и новый главные храмы. Старый кафоликон хранит память о более ранних византийских веках, а новый, строительство которого началось в 1817 году, является одним из крупнейших храмов на Афоне. Наличие двух главных храмов в одном дворе кажется архитектурным выражением роста без отказа от прошлого. Меньший, старый храм не затих; больший, новый не делает его устаревшим. Согласно церковным и сокровищничным преданиям, здесь хранятся фрагмент Истинного Креста, мощи святых Георгия и Димитрия, святая голова святого Трифона, правая рука святой Марины и мощи других святых. Особое почитание получают иконы Богородицы, известные как Одигитрия и Кехаритомена («Благодатная» или «Обрадованная»). Монашеское предание о том, что икона Одигитрии попала в Ксенофонт из Ватопеда, образует невидимую связь между двумя монастырями. Здесь эта связь углубила мои мысли о теле, лице и святых мощах, которые начали формироваться в моем сознании в Ватопеде накануне.
Жизнь без зеркал
В современном мире лицо и тело стали почти непрерывным проектом. Зеркала, камеры телефонов, фильтры, косметические процедуры и измерения постоянно спрашивают нас, как мы выглядим. Тело может перестать быть даром, о котором нужно заботиться, и превратиться в экспонат для демонстрации и сравнения. Мы узнаем свое собственное лицо, но можем забыть, к кому оно обращено. В прошлом зеркала отсутствовали в монашеской жизни. Сейчас они используются в очень ограниченном объеме, но они далеки от центра повседневного внимания. Цель монаха, конечно, не в пренебрежении своей внешностью; он стремится к свободе от вращения вокруг своего собственного образа. В православной традиции человек — это не замкнутая личность, а уникальное существо, открывающееся Богу и ближнему. Истина лица проявляется при встрече, а не на поверхности стекла.
Веселый блюститель костницы
В Ксенофонте, после того как мы помолились у могилы покойного митрополита Писидийского Иезекииля, мы вошли в место, где хранятся кости и черепа. Прохладные каменные стены, приглушенный свет и аккуратно расставленные полки сразу же погрузили нас в совершенно иную тишину. В монастырях Афона сначала хоронят умерших монахов. Спустя годы их кости эксгумируют, очищают и хранят в костнице. Черепа обычно размещают на полках, а длинные кости — в отдельных отсеках. Такое расположение — не экспозиция, призванная напугать посетителей; это способ для братства почтить память своих усопших членов.
Я мог бы ожидать, что человек, ответственный за такое мрачное, угрюмое место, будет молчаливым, серьезным и замкнутым. И все же монах, которого мы здесь встретили, Спиридон, был одним из самых жизнерадостных и разговорчивых священнослужителей, которых мы встречали в любом из монастырей. Его голос не отрицал тяжести этого места, но и не был им подавлен. Улыбающийся и весело говорящий монах перед полками с черепами может на первый взгляд показаться противоречием. На самом деле, он предложил очень простое выражение христианского понимания смерти.
Помнить о смерти — не значит сдаваться ей. Святой Иоанн Лествичник рассматривает воспоминание о смерти как средство покаяния и бдительности. Его цель — не порождать уныние, а принижать ложные претензии на важность. Тот, кто помнит о конце, не преувеличивает каждый аргумент, не принимает каждое оскорбление и не воображает, что всё его имущество будет принадлежать ему вечно. Возможно, в этом и заключалась радость Спиридона.
Посох Варлаама
История Варлаама, рассказанная отцом Спиридоном, завершила эту мысль с юмором. Варлаам был пожилым монахом, который поступил в монастырь очень молодым и провёл там всю свою жизнь. В то время в монастыре не было зеркал. С юности он почти не смотрел на своё лицо. Он не тратил годы на то, чтобы следить за своими седеющими волосами и углубляющимися морщинами, как за проектом улучшения внешности. Его лицо изменилось, но направление его жизни осталось прежним.
Однажды съемочная группа французского документального фильма посетила монастырь. После съемок готовый документальный фильм показали монахам. Когда престарелый Варлаам смотрел на двор монастыря, своих братьев и их повседневную жизнь на экране, он вдруг увидел нечто знакомое: посох, который носил много лет. Он не понял, что это он сам — тот самый старый монах, который держал её. Он вскочил на ноги и запротестовал:
«Этот монах украл мой посох!»
Комедия этой истории проста, но её невинность глубока. Варлаам узнал свой посох, потому что пользовался ним каждый день. Он не узнал своё лицо, потому что не проводил каждый день, глядя на него. Мир учит обратному. Мы постоянно смотрим на свои лица, но легко забываем о том, что нас поддерживает. Ошибка Варлаама была забавной, но наша, возможно, более серьёзна: мы принимаем свой образ за себя и не замечаем невидимой благодати, которая несёт нашу жизнь. Эта история не выражает презрения к телу. Старое лицо Варлаама было таким же реальным, как и его посох. Но его лицо перестало быть центром его личности. Монах, который не смотрел на себя в зеркало каждый день, вероятно, чаще видел лица своих братьев. Возможно, когда мы меньше привязаны к собственному образу, мы можем освободить больше места для других. Монашеская жизнь предлагает живой пример такой возможности.
Равенство, преподанное черепами
Глядя на черепа, расставленные на полках костницы, ясно видно, насколько недолговечны различия во внешности, которым мы уделяем столько внимания в этом мире. Молодость, красота, класс, ранг, национальность и богатство становятся неразличимыми в тишине костей. Люди, которые когда-то имели разные глаза, голоса, походку и одеяния, теперь кажутся почти идентичными по форме. Зеркало увеличивает различия; костница раскрывает нашу общую кончину.
Но означает ли христианское равенство анонимность, делающую людей взаимозаменяемыми? Я так не думаю. Хотя черепа кажутся нам одинаковыми, имя, молитва и история каждого монаха сохраняют особое место в памяти братства. Что еще важнее, Бог знает каждого из них по имени. Смерть стирает социальный облик тела, но она не может стереть человека из божественной памяти. Таким образом, изображение в костнице не говорит: «Никто не имеет значения». Оно говорит: «Никто не ценнее другого из-за внешнего вида». Святые мощи придали костнице третье значение. Лицо в зеркале показывает, как мы выглядим; костница — кем мы станем; а святые мощи — тем, кем нас призывает стать Божья благодать. Одна и та же кость может быть знаком смертности в одном месте и святости в другом. Разница заключается не в роде материи, а в направлении жизни. В монастыре Святого Георгия истинная красота проявлялась не в безупречном лице, а в свете жизни, верной до конца.
Симонопетра — Новый Вифлеем над бездной
Вы сами, подобно живым камням, созидаетесь в духовный дом
Первое послание Петра 2:5
Монастырь, подвешенный к скале
Издалека Симонопетра внушает ощущение невозможности еще до того, как обратишь внимание на ее архитектуру. Ее многочисленные этажи возвышаются на гранитной скале примерно в трехстах метрах над морем; здание, кажется, не столько стоит на краю пропасти, сколько цепляется за него. Балконы и этажи, нагроможденные друг на друга с восточной стороны, превосходят человеческий масштаб по сравнению с пустым пространством внизу.
Однако было бы ошибкой представлять себе здание перед нами как единое, нетронутое средневековое чудо. Нынешний облик Симонопетры — это результат пожаров, ремонтов и перестроек. В частности, значительная часть восточного крыла и его деревянных балконов была обновлена в период с 1897 по 1902 год после пожара 1891 года. На мой взгляд, его необыкновенная архитектура заключается именно в этом чуде обновления и сохранения.
Светское лицо в приемной
Как только мы вошли в монастырь, игумен встретил нас в гостевой приемной. Пока подавали кофе, я рассматривал изображения святых и умерших игуменов на стенах. Одна гравюра сразу же привлекла мое внимание. Ее герой был изображен с решимостью светского правителя, а не с иконографической неподвижностью святого, и его одежда не напоминала одежду ни одной духовной фигуры, которую я когда-либо видел.
Когда мы допили кофе и пришло время покинуть комнату, я быстро встал и подошел к гравюре. Имя под ней меня удивило: Михай Витязул. Сначала я мысленно прочитал это как «Михаил Витязул» и задался вопросом, почему румынский король висит среди святых и усопших игуменов. Когда я спросил иеромонаха Макария, он объяснил, что этот человек был одним из великих благодетелей Симонопетры и помог монастырю пережить трудный период.
Человек на гравюре не был румынским королем в современном понимании. Это был Михай Витязул, Михаил Храбрый, воевода Валахии в период с 1593 по 1601 год. После разрушительного пожара, вызванного молнией в 1580 году, игумен Евгений обратился за помощью. Михаил внес существенный вклад в восстановление и в документе 1599 года передал монастырь Михая Воды в Бухаресте и зависимые от него владения Симонопетре. Таким образом, место гравюры в комнате было местом памяти, а не иконографии. Он присутствовал там как защитник и благодетель, а не как святой.
В устном рассказе иеромонаха Макария особое внимание уделялось помощи Михая в оплате высоких налогов, которые афонские монастыри должны были платить под османским владычеством. В ту эпоху Афон сохранял свой особый правовой статус и внутренний порядок, сталкиваясь с давлением налогов, долгов и имущественных споров. Валашские и молдавские воеводы, сербские и русские правители, купцы и простые верующие в разное время приходили на помощь его монастырям. Преемственность Святой Горы — это результат солидарности, поддерживаемой веками, а не заслуга одного героя. И все же между Михаилом Храбрым и Симонопетрой явно существовала особая связь веры.
История Симонопетры отмечена крупными пожарами 1580, 1622 и 1891 годов. Один из самых разрушительных, пожар 1891 года, начался в пекарне и уничтожил восточное крыло, главную церковь, библиотеку, гостевой дом, покои игумена, часовни, лазарет и кельи. Сотни рукописей и печатных книг превратились в пепел. Тем не менее, монахам удалось спасти святые мощи, некоторые документы и литургические предметы. Эта история меняет наше понимание сохранения монастыря. Если мы считаем, что чудо означает лишь то, что катастрофа никогда не происходит, мы не можем понять историю Симонопетры. Для меня именно в этом и заключается истинное чудо: не в том, что монастырь никогда не горел, а в том, что он возрождался после каждого пожара. Божественное провидение проявилось здесь в мужестве монаха, вернувшегося к огню, в даре далекого воеводы, в труде рабочего, несущего камень, и в верности братства, вновь поющего гимны после пепла. Для меня это великое чудо.
Одной из самых драгоценных мощей монастыря является левая рука святой Марии Магдалины, мироносицы, которая, как считается, остается нетленной. Она находится в монастыре по меньшей мере с семнадцатого века и, как говорят, теплая и благоухающая. Вы можете почувствовать это тепло, когда приложитесь ей. Иеромонах, ответственный за мощами, рассказал нам, что она поддерживает температуру в тридцать сем градусов Цельсия при любых условиях. В записях говорится, что североафриканские пираты похитили реликвию ради выкупа в 1747 году, и что примерно двадцать лет спустя игумен Иоасаф вернул ее, заплатив выкуп в Триполи. Даже эта небольшая деталь показывает, что жизнь на горе Афон включала в себя не только тишину молитвы, но и нападения пиратов, а также страх потери.
Близость внутри правил
Из всех монастырей, которые мы посетили, в Симонопетра правила казались наиболее ясными и наименее обсуждаемыми. Часы работы, вход в определенные помещения, порядок богослужения, молчание и передвижения гостей — все это регулировалось четкими границами. Было бы неправильно превращать наш опыт в объективный рейтинг и называть его «самым строгим монастырем на горе Афон». Но дисциплина здесь была более заметна, чем где-либо еще во время нашего визита.
Тем не менее, теплота, проявляемая иеромонахами, не противоречила правилам. Напротив, их теплота, казалось, исходила из упорядоченной жизни, в которой каждый знал свое место, а не из неопределенной непринужденности. Они слушали нас, терпеливо отвечали на наши вопросы и щедро делились своей историей. Это показало, что правила не были предназначены для того, чтобы держать людей на расстоянии. Они не уменьшали любовь; они защищали любовь от отвлечений.
Пещера Симона
После великолепия монастыря посещение пещеры отшельничества его основателя, святого Симона, стало естественной кульминацией путешествия. За семиэтажным зданием, балконами, библиотекой и приемной для гостей нас ждал не большой зал, а узкая, простая выемка в скале. Вся видимая история монастыря зиждется на этом скрытом начале.
Согласно преданию, святой Симон, живший здесь в XIII веке, увидел свет, подобный звезде, на скале напротив себя в ночь Рождества Христова. Он получил божественный знак, напоминающий ему о Вифлеемской пещере, и ему было поручено построить монастырь на этой скале. По этой причине главный храм Симонопетры посвящен Рождеству Христову, а сам монастырь называют Новым Вифлеемом. Стоя в пещере, я подумал, что семь этажей Симонопетры — это молитва, вознесенная в этом крошечном каменном месте. Сначала в этой скале жил отшельник, а позже — братство. Пещера, в которую люди заходили в поисках уединения, в конце концов стала источником общей жизни для сотен людей. Истинное уединение не отрывает нас от наших братьев; оно позволяет нам вернуться к ним с более чистой любовью.
Слова святого Павла: «Мы стеснены со всех сторон, но не сокрушены; в недоумении, но не в отчаянии», — подходят к истории Симонопетры. На нее давили пожары, пираты угрожали ей, налоги и долги истощили ее, а география обрыва затрудняла любой ремонт. И все же молитва не прекращалась. Чудесность монастыря заключается не в том, что он был защищен от истории, а в его способности стоять твердо перед всеми ударами истории, каждый раз с новой силой.
Возвращение со Святой Горы
Покидая три монастыря, я уносил с собой три ярких образа: металлическую фигуру, похожую на янычара, бьющую в часы в Ватопеде, черепа, расставленные на полках в Ксенофонте, и маленькую пещеру, из которой вырос великий монастырь над обрывом в Симонопетре. Часы научили меня, что мои часы — не моя собственность; кости — что внешняя оболочка не может быть нашей окончательной мерилом; а пещера — что вещи, которые кажутся великими и вечными, часто рождаются из скрытой верности.
Когда мы вернулись в мир, нас снова ждали зеркала, часы и ширмы. Жизнь, предлагаемая Святой Горой, соединяет время с молитвой, тело с сдержанностью, память с общиной, а камень со смирением. Схожие лица монахов, незнакомое лицо престарелого Варлаама, радость монаха Спиридона среди костей, книги, хранимые иеромонахом Макарием, и гравюра Михая Витеазула на стене — все это сходится вокруг одной истины: мы не можем сохранить себя в одиночку. Нас поддерживает связь с теми, кто молился до нас, и с теми, кто продолжит петь этот гимн после нас.
Поэтому уход с Афона не ощущался как окончательное расставание. Море разделило нас, ворота закрылись, и часы на моем запястье и мобильный телефон снова взяли надо мной верх. И все же ритм монастырей остался во мне как мерило. Возможно, мы никогда полностью не возвращаемся со Святой Горы. Тишина, которую мы там обретаем, остается внутри нас, как маленькая пещера среди шума мира. Настоящий вопрос не в том, покинули ли мы Афон, а в том, сможем ли мы вернуться в наш привычный мир тем же человеком. Я не вернулся тем же человеком!
Михаил Сойдаш
